Прогнуть мир [СИ + иллюстрации] - Михаил Востриков

Но однажды речка изменила русло — то ли из-за оползня, а то ли из-за подземных сдвигов. Вода ушла, оставив после себя вязкую, медленно гниющую топь. Теперь здесь были Мёртвые Плавни — место официально ничейное, но фактически контролируемое листригонами: беглыми преступниками со всего Союза — убийцами и ворами. Обретались там и вампиры — опустившиеся донельзя кровососущие маги, незарегистрированные, без браслетов, потерявшие человеческий облик. Они держались особняком, камышовых хижин не строили, а вместе с крысами, кровью и мясом которых питались, жили в сырых норах и под полусгнившими рыбацкими лодками, чьи борта давно почернели от старости и покрылись зелёной слизью.

Промышляли листригоны разборкой свежего городского мусора, в котором всегда было полно объедков, рваной одежды, битой посуды и сломанных инструментов. Из тряпок они делали одеяла и плащи, из жестяных банок — посуду, из деревяшек — настилы для хижин.

А ещё они занимались мелкими кражами, в том числе и со взломом — совсем недавно они ночью увели с нашего фабричного склада целый воз мешков с готовым «Убей-Порошком» и по дешёвке загнали его заезжим барыгам из Пшеничной Окумы — житницы Союза и главного потребителя нашей продукции. Барыг заловили на выезде из города, а за листригонами уже не погнались — незачем: товар вернули, а лазить по вонючей жиже желающих не нашлось. Никто не захотел лезть в камыши, где ноги проваливались до колен, а из темноты могли выскочить не только люди, но и вампиры, которых даже листригоны побаивались и старались обходить стороной.

Матери Красной Окумы пугали листригонами непослушных детей. Стоило ребёнку разбаловаться, как тут же слышалось:

«А вот листригоны придут, утащат тебя в Мёртвые Плавни!».

И ребёнок тут же замолкал, испуганно прижимаясь к матери.

Но каких-то действительно серьёзных дел за листригонами и вампирами не числилось. Беглые преступники — они хорошо знали, что любое серьёзное дело повлечёт за собой жестокую полицейскую операцию против них: свитские и боевые маги Союза своё дело знали и на расправу были скорые. Случись что серьёзное — и по топям пошли бы вооружённые мечами отряды с поисковыми заклинаниями, анти-магическими сетями и тяжёлыми копьями, уничтожающими любую тень. Листригоны это понимали и старались не высовываться, не привлекать внимания и не переходить черту.

Но три дня назад они совершили ужасную промашку — утопили в своём вонючем болоте пьяного княжеского сборщика податей, невесть как забредшего в их логово. Он, видимо, шёл короткой дорогой, сбился с тропы и провалился в трясину, а когда его вытащили, начал кричать и размахивать печатью, угрожая всем вокруг лютыми карами. И листригоны не придумали ничего лучшего, как успокоить его камнем по голове и притопить в трясине.

Но тело всплыло на следующий день, распухшее и посиневшее, прямо у границы городской канализации. И это было воспринято властью, как вызов. То есть листригоны сами себя приговорили к уничтожению, хотя и так уже все были вне закона. Вопрос был лишь во времени подхода свитских из соседних окум, ведь местных мы всех убили своими алхимическими молниями.

К нам уже приходили от владетельного князя Красной Окумы Миха VII из рода Ретт и передали:

«Через полторы недели князь ждёт у себя большую делегацию из Мана во главе с самим великим князем Гулом, которая прибудет для наблюдения за испытанием новой „Ярь-Трубы“. Используйте любой полигон — только чтобы Гул остался доволен».

Таким образом, Мёртвые Плавни представлялись мне идеальной целью для залпа «Ярь-Трубы». Гнилые баржи, наполовину ушедшие в ил, и камышовые хижины — отличная мишень для зажигательных снарядов. Топь поглотит грохот и запах серы, а едкий дым смешается с ядовитыми испарениями, никто и не заметит разницы. А если кто-то из листригонов или вампиров погибнет, их никто не хватится. Для городской управы они давно уже были просто «нечистью на болоте».

Но даже зная это, я не мог отделаться от ощущения, что мы готовим не просто испытание нового оружия, а приведение множества смертных приговоров в исполнение. Верно говорят:

«Меньше знаешь, крепче спишь».

А уж о кровавых «подвигах» листригонов по прошлой жизни я был наслышан.

Выбор позиции для стрельбы

Мы с моим отцом Михом стояли на городской окраине, глядя в сторону Мёртвых Плавней. Над топью висел низкий туман, похожий на рваные куски серой ткани, и сквозь него едва проглядывали тёмные силуэты зарослей камыша. Где-то там, в этой мутной пелене, прятались хижины и тайные тропы листригонов, известные только им.

Тащить туда фургон было нельзя, по трясине даже гигантские четырёхрогие геррские буйволы его не вытянут. Да и не было такой необходимости. До границы топи было три километра, а расчётная дальность стрельбы «Ярь-Трубы» составляла втрое больше.

Улочки на окраине города были узкие, по ним с трудом протискивалась одна повозка, поэтому в конце каждой улочки был устроен разворотный круг — круглая, большая и ровная площадка для разворота телег, фургонов, катафалков и прочих средств передвижения на конной или буйволинной тяге.

— Здесь! — потопал я ногами по твёрдому щебёночному покрытию разворотного круга. — Упоры не провалятся и топь как на ладони, можно бить прямой наводкой, всё равно куда-нибудь попадёшь.

— Согласен, — отозвался мой отец Мих. — Место хорошее. И буйволов спокойно мордами вперёд выведем перед залпом, а то четырёхрогие задом не ходят.

Я прикинул сектор: мы стояли на возвышении, от нас к топи шёл пологий уклон — старая гать, по которой раньше возили рыбу с заводи. Угол обстрела получался широкий, почти сто градусов. Ветер сегодня дул с Запада — от нас к топи. Если не переменится, дым от залпа понесёт в ту же сторону, не в город. И это хорошо, не напугаем жителей газовой атакой!

Как не крути, а листригонов было жаль. Поэтому я сказал:

— И эта… пап, пошли кого-нибудь, пусть крикнет листригонам, чтобы сваливали куда-нибудь по-быстрому, если жить хотят. Ладно? Ну а не свалят… значит, не судьба. Но мы предупредили.

— Ладно, пошлю, — сказал мой отец Мих. — Хотя я зол на них за те мешки с «Убей-Порошком», что они у нас попятили со склада.

— То мешки… а то души человечьи, хоть и заблудшие.

Отец Мих не ответил. Только посмотрел на меня — коротко, снизу вверх, как умел только он: с укором и с чем-то вроде тихой гордости одновременно. Потом отвернулся к топи. Туман над ней стал гуще, болото притягивало к себе небо, стараясь скрыть свои тайны. Где-то в глубине топи крикнула птица